ЧУДО В ПИРАНЬЯСЕ

Жоржи Амаду


Это чудо свершилось в городе Пираньяс, что на берегу реки Сан-Франсиско, в шумный базарный день, в присутствии сотен свидетелей из самых разных слоев общества: от богатого полковника*Полковниками в Бразилии называют богатых помещиков Жарди Рамалью, который воевал ещё с Лампианом*Виргулино Феррейра да Силва, по прозвищу Лампиан (1898-1938) — знаменитый главарь бандитов-кангасейро., до бедных крестьян, приехавших из глубинки, чтобы продать на ярмарке маниоковую муку и кукурузу со своих наделов.

В числе очевидцев была одна именитая гостья — её в те дни как раз принимали в городе со всевозможными почестями — дона Элоиза Рамос, вдова знаменитого писателя*Имеется в виду Грасилиано Рамос (1892-1953), автор переведенных на русский язык романов «Сан-Бернардо» и «Иссушенные жизни».. А поскольку правдолюбие этой уважаемой сеньоры известно всем и каждому, то одного её свидетельства достаточно, чтобы не усомниться в истинности происшедшего.

Героями этой истории стали Убалдо Кападосио, сочинитель лубков, поэт и покоритель женских сердец (сразу три профессии, и в каждой он достиг вершин мастерства) и капитан Линдолфо Эзекиэл, который считался первым удальцом и головорезом в Алагоасе, а эти края всегда славились своими храбрецами. Капитан какого рода войск — неясно до сих пор, звание это он получил, отправляя людей на кладбище, поскольку был наёмным убийцей (чем зарабатывал деньги и славу).

А ещё он был мужем Сабо, и это звание требовало от него силы и решительности, чтобы защитить свое сокровище от посягательств, потому что Сабо, говоря по правде, нисколько не боялась ни профессии мужа, ни злобного выражения его лица, ни его смертоносного оружия и расточала улыбки направо и налево. О Сабо мечтало всё мужское население по обоим берегам Сан-Франсиско, начиная с четырнадцати лет: холостые и женатые, помолвленные и разведенные. Но готовность встретить грудью ярость мужа и пулю из его револьвера демонстрировала только бесстрашная Сабо — многочисленные обожатели лишь вздыхали да отводили от прелестницы глаза, заперев на замок сердца и чресла.

Исключением стал Убалдо Кападосио. И не потому, что он такой необыкновенный храбрец, без страха и сомнения, просто он не знал местных условий и обстоятельств. Он был чужим в этом городе, куда приехал, чтобы продать на оживленной ярмарке свои сочинения (последнее, «История аристократки, которая жила с оборотнем», пользовалось заслуженным успехом и спросом), случайно оказался на празднике, где пел под гармонику свои песни, и в гостеприимной постели на груди смуглянки, где отдыхал от трудов праведных.

Но, как бы то ни было, он встретился с убийцей лицом к лицу, одетый в женскую ночную рубашку, а точнее — в коротенькую сорочку Сабо розового цвета.

Поэт Убалдо Кападосио был красавцем-мужчиной, разбившим не одно женское сердце. Высокий, стройный, сильный, с бронзовой кожей, непокорными кудрями, белозубой улыбкой и хорошо подвешенным языком, он пересыпал свою речь меткими словами, изысканными выражениями, и где бы он ни появлялся, тут же завязывался непринужденный разговор. На просторах сертанов*Сертаны — внутренние засушливые и очень бедные районы северо-востока Бразилии Баии и Сержипи, где обычно бродил Убалдо со своим чемоданчиком, гармоникой и гитарой, все его знали и любили. За ним приходили издалека, чтобы пригласить на крестины, свадьбу или велорио*Велорио — ночное бдение у гроба: никто лучше него не мог придумать здравицу в честь новобрачных или рассказать историю на ночном бдении, которая заставила бы плакать или смеяться даже покойника.

И это не метафора, такой случай был на самом деле, есть живые свидетели, которые могут все подтвердить. Я назову только два имени: художник Калазанс Нету и поэт Флорисвалдо Матос. Оба своими глазами видели, как покойный Аристобулу Негритуди расхохотался лежа в гробу, мертвее некуда, когда услышал рассказ Убалдо Кападосио о том, как в Марагожипи*Марагожипи — город в штате Баия, стоящий далеко от моря появился кит. Ещё там был художник Карибэ*Карибэ — выдающийся байянский художник, автор иллюстраций к сказке Ж.Амаду «Полосатый Кот и Ласточка Синья», но разве можно верить этому неисправимому вруну? По его словам, Негритуди не только рассмеялся, но и добавил одну деталь (непристойную) к рассказу Кападосио. Но знающие люди говорят, что эти сальности — выдумка самого Карибэ, человека сомнительной репутации, поскольку Аристобулу, несмотря на всё своё тщеславие, не стал бы влезать в чужой рассказ. Такой деликатный покойник.

А уж на праздниках Кападосио просто не было равных: в руках гармоника, голос с хрипотцой, смягченный глотком кашасы*Кашаса — водка из сахарного тростника, томный взор с мольбой — устоять невозможно. О нём вздыхали, ему клялись в любви одинокие и замужние, любовницы и невесты и вереницы безутешных вдов.

Кападосио как человек великодушный считал, что утешать вдовушек — его обязанность. Вздохи были глубокими, клятвы — жаркими, но были также угрозы и обещания отомстить. Только поэт был не робкого десятка и не любил отступать. Бродяга по природе, Кападосио, тем не менее обзавелся домом и семейным очагом — вернее, домами и очагами — как в Баие, так и в Сержипи. Красавец и поэт, представляете? Десятки женщин, и все такие верные, преданные. И ни с одной он не порвал отношений (кроме Браулии, ах, эта Браулия, Боже мой...), никого не обидел, не бросил. Они сами уходили от него, неблагодарные, да еще кричали про обман и предательство, когда узнавали о существовании других, многих других, как будто странствующий поэт, оторванный от дома неделями, месяцами, может хранить верность.

Но ни разу Кападосио не расстался с женщиной по собственной инициативе, а когда очередная возлюбленная бросала его, он был безутешен и переживал так, словно потерял единственную женщину в своей жизни. Их было много, но каждая была единственной, и кто не понимает этого, тот ничего не знает о странностях любви.

Почему они предавали его, к чему этот непримиримый эгоизм, если у него, Убалдо Кападосио, с избытком хватало сил, решимости и изобретательности, чтобы удовлетворить потребность каждой в любви и постели? И сколько ещё оставалось!

Но некоторые женщины привыкали и оставались навсегда. Поэтому к тридцати двум годам, когда произошло чудо в Пираньясе, Убалдо Кападосио содержал три семьи продажей своих книжек, гармоникой и гитарой, голосом с хрипотцой и стихами, плохими или хорошими неважно, главное, поэзия кормила трех жён (все незаконные) и девятерых детей, трое из которых — приемные.

Дети воспитывались в двух семьях, в третьей наследников пока не было. Медовый месяц с Розеклер, его последней подругой, только-только закончился, она не успела даже зачать ребенка, но обходилась Кападосио дороже всех. Эта мотовка была без ума от нарядов, колец, браслетов и цепочек. Зато какие ласки взамен — мед и перец.

Кападосио был богат талантами и детьми — девятью, как уже было сказано, но только шесть его собственные: трое у Ромилды и трое у Валделиси. Ещё троих он усыновил. Самый старший достался ему вместе с Ромилдой, когда мулатка решила бросить своего мужа, торговца из Аракажу, и следовать за пением волшебницы-гитары одинокого и печального трубадура. Одинокого и печального, потому что, если мужчина безумно влюблён в женщину, если думает только о ней, если она как заноза в его сердце, даже если дни и ночи он проводит с другими, всё равно он одинок — лишь она, единственная, может развеять его грусть, спасти от тоски, стать подругой и утешением. Увидев Убалдо у своих ног, Ромилда растаяла, собрала вещи, но предупредила: ради тебя я бросила мужа, но не могу бросить сына, с ним я не расстанусь. Он будет и моим сыном, поклялся Кападосио с дрожью в голосе, прижав руку к груди. Да будь их даже трое или четверо, он и тогда бы согласился, так ему хотелось видеть Ромилду в своей постели, ласкать её грудь, гладить ее бедра. Приводи сына, приводи племянника, приводи всю семью, если хочешь!

Второго, названного Данте, в честь поэта, Кападосио и Валделиси усыновили после смерти его матери, когда младенцу исполнилось шесть месяцев, и он едва не умер от жесточайшей дизентерии. Отец ребенка, известный забияка и пьяница Бернардо Сабенса, не проявлял никакого желания заботиться о сыне, тем более таком больном.

Что касается третьего, которому дали прозвище Хомячок за необыкновенную прожорливость, то Валделиси и Кападосио не знали ни его родителей, ни возраста, ни имени — они нашли его на дороге, в сертане, где он ел глину, чтобы хоть как-то заглушить голод. Изучив черты и привычки Хомячка: светлые волосы, голубые глаза, ловкие руки, которыми он хватал всё, до чего мог дотянуться, — Валделиси, доморощенный психолог, пришла к выводу, что его отец — фазендейро или адвокат, в общем, человек благородного происхождения. А темная кожа досталась ему от матери.

Для тех, кого интересуют детали, добавлю, что дом Убалдо и прекрасной Ромилды стоит в городе Лагарто в штате Сержипи, тогда как резиденция четы Валделиси-Кападосио находится в переулке Бараунас в городе Амаргозо в Баие. Там же, в штате Баия, в пригороде города Жекиэ тоскует в одиночестве юная Розеклер.

Убалдо Кападосио попрощался со всеми тремя, вернее, сказал до свидания, потому что навсегда прощаются только с покойниками, и отправился покорять достославный штат Алагоас, где человеческая жизнь ценится низко, зато поэзия — высоко, и хороший поэт может получить там признание, заработать деньги и, если он не робкого десятка, согреть постель какой-нибудь хорошенькой смуглянки.

Путешествие по сертану Алогоаса удалось на славу. Праздники, ярмарки, крестины и даже церковные торжества в Арапираке. Убалдо Кападосио с чемоданчиком, где лежали его сочинения, гармоникой и гитарой шёл из города в город, зарабатывая денежки, разбивая сердца.

Наконец, он достиг реки Сан-Франсиско, долго шел по берегу и попал в Пираньяс, город, знаменитый своей архитектурой и красотой окрестностей, а также тем, что когда-то его граждане отбили нападение банды Лампиана — подвиг, воспетый поэтами того времени. В общем, у жителей Пираньяса были причины гордиться своим городом. Да прибавьте сюда тот факт, что за его неприступными каменными стенами обитали уже упомянутый капитан Линдолфо Эзекиэл и его законная супруга Сабо, о которой я тоже однажды обмолвился, но она, конечно же, заслуживает куда большего внимания за грацию её тела, танцующую походку, пышные бедра (просто восторг!), ямочки на щеках, губы, которые эта чертовка покусывала, чтобы они стали ещё краснее и чтобы сказать: ну же, возьми меня, я согласна, если б я могла, ах! и ещё много всякого и разного.

Сабо была не женщиной, а дьявольским искушением для мужчин Пираньяса. Но у кого хватит смелости откликнуться на её призыв? Пираньяс — земля настоящих мужчин, всеми признанных храбрецов, но Линдолфо Эзекиэл сильно поубавил их число, застрелив одних по приказу и за деньги богачей, чтобы прокормить себя и обеспечить безбедное существование своей кокетки-жены, других — по собственной воле, бесплатно, потому лишь, что заподозрил покойников в намерении осквернить целомудренную Сабо. Ведь по мнению её мужа, ревнивого, но справедливого, Сабо была невинной голубкой, наивной и безобидной.

Трубадур Убалдо Кападосио не раз попадал в трудное положение из-за женщин. Он выпрыгивал из окон, убегал через заборы, перелезал стены, скрывался в лесной чаще, врывался в чужие дома, моля о помощи, нырял в реку Парагуасу; однажды в него стреляли почти в упор, но Шангу*Шангу — бог молнии и грома в афро-бразильской мифологии., его святой, защитил поэта, и, хотя мститель был военным и чемпионом по стрельбе, он промахнулся.

Едва прибыв в Пираньяс, Кападосио тут же оказался в постели Сабо, постели, которая после церемонии у падре и судьи принадлежала также Линдолфо Эзекиэлу. Линдолфо как раз не было дома: получив заказ от одного депутата, он уехал в дальний округ Алагоаса, где жила жертва.

— Путь открыт, сказала Сабо, ей приходилось поторапливаться, бедняжке. А ведь кое-кто предупреждал нашего трубадура о смертельной опасности — например, любитель лубочной поэзии и одновременно хозяин пансиона, где поселился Убалдо: лучше тебе бежать отсюда, приятель, на счету Линдолфо Эзекиэла больше тридцати трупов, и это не считая тех, кого он отправил на тот свет, ещё не став знаменитостью.

Убалдо не поверил: эти алагоанцы слишком пылкие патриоты, а, кроме того, из-за такой женщины стоило пойти на риск.

Многие видели, как Кападосио вошёл в дом Сабо в сумерках и оставался там почти до обеда, потому что красотке всё было мало, она просила ещё и ещё, а наш бард, встретив такую ненасытность, хотел продемонстрировать всё, на что способен: не только силу и пыл, но и всякие изысканные штучки, которым научился у профессиональных проституток — среди них была даже одна француженка — и стал изощрённым любовником.

Никто так и не узнал, почему Линдолфо Эзекиэл передумал и вернулся в Пираньяс в разгар шумной воскресной ярмарки, в тот самый момент, когда усталые любовники слились в последний раз, полные нежности и печали из-за предстоящей разлуки.

Бандит ворвался с револьвером в руке, задыхаясь и рыча, что кастрирует негодяя, а потом пристрелит его на рыночной площади. За ним по пятам бежала толпа зевак, до крайности возбужденная угрозами, и всё это очень напоминало мистерию о распятии Христа.

Как только Линдолфо распахнул дверь, Сабо сразу поняла, что сейчас будет: — Это мой муж, сказала она и тихонько рассмеялась.

По привычке, отработанной годами, Убалдо стал искать, чем бы прикрыть наготу, так как не был эксгибиционистом и на публике появлялся всегда прилично одетым.

В спешке под руку ему попалась коротенькая розовая сорочка Сабо, и он натянул её через голову.

Кападосио был мужчиной богатырского сложения, и сорочка едва доходила ему до пупка. Но голым, вопреки измышлениям злопыхателей, он не был.

Убалдо выпрыгнул из окна, когда рогоносец, с револьвером в руке, уже ворвался в комнату. Сабо, невинная жертва, честная жена, во всём обвинила поэта: это он пытался соблазнить и обесчестить её. Она же героически сопротивлялась и теперь требовала отмщения.

Я отрежу у этого негодяя яйца, а потом пристрелю, как собаку, успокойся, радость моя, я отмою твою честь в крови.

По рыночной площади они бежали в таком порядке: впереди — поэт Убалдо Кападосио, едва прикрытый женской сорочкой, мужское достоинство на виду, приговоренное к ампутации хозяйство болтается из стороны в сторону. За ним — вооруженный до зубов, с револьвером и острым ножом для холощения хряков, капитан. Следом — жаждущая зрелищ толпа.

Усталый после феерической ночи, Кападосио начал терять темп, убийца и нож с каждой секундой всё ближе и ближе. Вот сейчас холодная сталь ... у — у — у!

Вдруг у них на дороге оказался птичий рынок — множество клеток с птицами, наставленных друг на друга. На полной скорости, подгоняемый страхом, Убалдо Кападосио врезался в стену из клеток, и птицы, десятки, сотни птиц, вырвались на свободу и взмыли вверх.

И всё это неисчислимое множество: голуби и дрозды, иволги и кардиналы, канарейки и куиубы — собрались в стаю, подхватили Убалдо Кападосио за подол сорочки и вознесли на небо.

Во главе стаи летели двенадцать попугаев арара, прокладывая дорогу в облаках, увлекая за собой трубадура, легкого, как поэзия. Линдолфо Эзекиэл застыл на месте посреди ярмарки.

Там он и стоит до сих пор, превратившись в огромные рога, самые ветвистые на всём Северо-Востоке. Умельцы делают из них гребни, кольца, стаканы для кашасы и многое другое.

Вот так наемный убийца и бандит стал приносить пользу обществу.

Что касается Сабо, то она осталась жить в городе и приняла покровительство полковника Жарди Рамалью, того самого, что был свидетелем погони и чуда.

Птицы пронесли по воздуху Убалду Кападосио, с его невредимым достоинством, через весь Алагоас. А перелетев границу штата Сержипи, опустили на землю в женском монастыре. Монашки приняли поэта с распростертыми объятиями и не задавали вопросов.
 

Gabriel Perrone

Gabriel Perrone


Перевод: Елена Белякова

 

Редактор: 
Орфографическая ошибка в тексте:
Чтобы сообщить об ошибке автору, нажмите кнопку "Отправить сообщение об ошибке". Вы также можете отправить свой комментарий.