Мемориал ЕПК

ЕПК — так сокращенно называли Евгения Петровича Кушнарева. Кратко, оригинально, неподобострастно. Сейчас он отлит в бронзе мемориальной доски на здании Харьковского горсовета, стоит памятником на кладбище, растиражирован в воспоминаниях современников. И все-таки Евгения Кушнарева рано замуровывать в глянец. ...Весна 1994 года, город готовится к выборам мэра. Валяюсь дома на диване, читаю местную прессу. Одна из важных новостей: кандидат в мэры (он же действующий мэр) Кушнарев огласил имена своих трех доверенных лиц — из пяти положенных по закону. Директор Харьковского велозавода Ведерников, лидер ветеранской организации Сыровяткин, кто-то еще — запамятовал. «Еще двое нужно, интересно, кого они предложат», — автоматически отметил про себя я, и в этот момент (ей-богу, не вру) раздался телефонный звонок. Звонила из горисполкома Ангелина Солдатенко, тогдашний пресс-секретарь Кушнарева, и очень загадочно пригласила меня на встречу. Не нужно было иметь много ума, чтобы связать неожиданный звонок с наличием вакантных мест в списке доверенных лиц. Моя персона, по мысли штаба ЕПК, одновременно закрывала несколько предвыборных позиций: обеспечивала симпатии СМИ, национальных меньшинств и молодежи. Да, тогда я был молод. К слову, пятым в списке доверенных лиц стал мой друг — режиссер театра им. Шевченко Николай Яремкив. Этим предполагалось привлечь на сторону кандидата национальную интеллигенцию. Знакомство с будущим шефом состоялось в его в кабинете, было кратким, доброжелательным и деловым. Мне вменили в обязанность еженедельно вести прямые эфиры с ЕПК на разнообразнейшие темы. Вроде — «Кушнарев и ветераны», «Кушнарев и женщины», «Кушнарев и интеллигенция», то есть создать цикл программ, который бы давал кандидату возможность максимально раскрыться и понравиться избирателям. И — прямо скажем — моей заслуги в успехе телецикла практически не было. Евгений Петрович умел и любил находиться в центре внимания, говорил хорошо, и его мысли об устройстве государства, о будущем города разделяло большинство горожан. Итогом предвыборной кампании, в которую была внесена и моя скромная лепта, стала убедительная победа ЕПК на выборах городского головы. И как доверенное лицо кандидата в числе прочих меня пригласили отпраздновать победу. Новый, доселе не известный мир чиновничества открылся мне: вычищенный ради такого случая пионерлагерь в лесопарке (там, если я не ошибаюсь, ныне находится резиденция губернатора, обустроенная Кушнаревым), ряды горисполкомовских «Волг», праздничные столы под открытым небом. Бесконечные тосты за победу «и лично за Евгения Петровича», строгая субординация и казенщина плюс нескрываемая тревога собравшихся: кого новый старый шеф оставит на месте, а кого попросит вон? И рождавшиеся от той тревоги (времена-то, напомню, были голодные) все новые и новые славословия. Мы с Яремкивым, забившись в конец стола, постепенно впадали в отчаяние от этой муки — подход очередного начальника, здравица за ЕПК, бурные аплодисменты. Мэр царственно принимал вассалов. Я тогда отметил поразившую меня двойственность ЕПК: от ранее знакомого мне обаятельного человека в неформальном общении до каменного гостя на официозе. И меня это шокировало. Когда очередь дошла до меня, я не удержался и брякнул, что, дескать, все замечательно, поздравляю, но поддерживать вас буду только до тех пор, пока вы будете работать на благо города. Чудовищно недипломатично. Моему тосту, единственному из прозвучавших, собравшиеся не аплодировали. Настроение окончательно испортилось. И когда хлынул ливень, что-то доказывая то ли себе, то ли другим, разбежавшимся под навесы, мы с Яремкивым остались стоять у праздничного стола за рюмкой водки. Мы презирали спрятавшихся от летнего дождя, а они с нескрываемым удивлением взирали на двух доверенных лиц, устроивших неуместную манифестацию. Мое вхождение в харьковский политикум состоялось. В целом отношение Евгения Петровича к моей телепрограмме «Первая столица» было благожелательным: он охотно принимал участие в наших мероприятиях и часто давал необходимые программе комментарии. Именно с тех пор пошла уже многолетняя традиция, когда в конце каждого года руководитель города дает «Первой столице» развернутое итоговое интервью. На депутатском фронте (а я стал к тому времени депутатом горсовета) дела шли с переменным успехом. Так, Кушнарев поддержал мою инициативу о введении преподавания истории Харькова в школах, но настойчивые предложения создать нечто вроде общеукраинского вещательного телеканала не находили у него отклика вплоть до 2006 года. Но об этом позже. Между тем я был и остаюсь убежденным сторонником того, что именно статус одной из информационных столиц помог бы Харькову решать не только сиюминутные проблемы, но и оказывать определенное влияние на общественную жизнь страны, популяризировать свои достижения и играть более заметную роль в украинской политике. Но, видимо, перед городским хозяйством стояли более сложные задачи обыкновенного выживания. После того как Евгений Петрович перешел на работу в Администрацию Президента, он несколько раз поддержал меня в каких-то мелких вопросах, хотя его знаменитая фраза о том, что он только в Киеве понял, какая «провинция этот Харьков», провела незримую черту между ним и его городом. И когда ЕПК назначили губернатором Харьковской области, ощущение, что к нам вернулся новый Кушнарев, меня не оставляло. Слегка располневший, взматеревший, что ли, проникнутый государственным духом. Снова веяло той бронзовитостью, которая столь поразила меня на пикнике в заброшенном пионерлагере. Взгляды ЕПК того периода отличались официальной сухостью, и речи о федеративном устройстве или официальном двуязычии быть не могло. Во всяком случае в традиционном интервью нашей программе он неуклонно отстаивал унитарность Украины и прочий набор национал-патриотического официоза. Он представлял президента Кучму, который сам прошел эволюцию от тех лозунгов, с которыми он победил на выборах, до сторонника жесткой государственности.   Накануне президентских выборов 2004 года я числился в оппозиции, которой считалась фракция «Нашей Украины» в горсовете. Лидер «Нашей Украины» в Харьковской области А. Аваков, человек неглупый и обаятельный, сплотил вокруг себя практически все заметные харьковские массмедиа. Помнится совещание в кабинете Авакова накануне решающих событий. Действительно серьезный суповой набор: Зураб Аласания, Сергей Потимков, Анастасия Даугуле, Олег Юхт, Володя Чапай, ваш покорный слуга и еще, и еще — практически все узнаваемые лица харьковского телеэфира. «О, собрались независимые журналисты», — ядовито констатировал Потимков. Старший товарищ Авакова и человек, который, как я понимаю, ввел его в круг киевских националистов, — Генрих Алтунян в свойственной ему экзальтированной манере излагал свое видение текущего политического момента, используя идиомы вроде «победа демократии», «права человека», «свобода слова»... «Ну хватит, Генрих, — устало перебил его Аваков. — Давай к делу». А дело состояло в том, что над аваковскими медиа, активно пропагандировавшими «оранжевый» майдан, нависла реальная угроза отключения от эфира. Вопрос — кто пойдет к Кушнареву, дабы озвучить компромиссный вариант: сохранение эфира в обмен на сбавление оборотов «прооранжевой» пропаганды. Все присутствующие молчали, видимо, боясь обнаружить свое знакомство с Кушнаревым — человеком, которого в этом узком кругу считали воплощением зла недемократического. У меня подобных комплексов не имелось. Вызвавшись на доставку оливковой ветви мира, я связался с пресс-службой ЕПК и озвучил компромиссные инициативы штаба Авакова. Считал и считаю — плохой мир лучше хорошей войны. Но события шли к войне, гражданскому конфликту. Из Нюрнберга, куда я ездил по депутатским делам, я возвращался через Киев и, своими глазами увидев пресловутый Майдан, пришел в ужас. Пропахший мочой палаточный городок, безумие толпы, фанатический словесный бред — я ощущал атмосферу гитлеровских партийных съездов. Люди разговаривали лозунгами, мыслили штампами и даже занимались любовью, исходя из политических симпатий. Многие говорят, что это было прекрасное время, а я говорю — фанатизм отвратителен во все времена. Исполненный подобных настроений, ко мне в Киеве зашел мой старый друг и известный харьковский журналист Игорь Байша, который по иронии судьбы тоже работал тогда в «Нашей Украине», только в центральном штабе. То, что он рассказал о манипуляциях и цинизме, царившем там, повергло даже меня, не новичка, в шок. Мы видели спасение в Кушнареве, который уже выступил со своей знаменитой речью на съезде в Северодонецке. Так, вместо того чтобы с победителями делить сладкие пироги с «помаранчевой» начинкой, мы снова оказались в проклинаемой всеми оппозиции. Кушнарев принял нас любезно, и мы разговаривали очень долго никем не тревожимые. В здании облгосадминистрации было пустынно и мрачно, как в Зимнем дворце перед захватом его большевиками. На этом фоне, среди разбежавшихся и растерявшихся, наше появление, видимо, стало для него приятной неожиданностью. И мы, и он понимали: эта партия проиграна. Что будет дальше, никто не знал. Скорее всего — травля. Власть окружает себя людьми нужными, легкими в управлении. Она мало задумывается над их человеческими качествами — ей нужны управляемые, без собственного мнения, хорошо выдрессированные исполнители. Власть не понимает, что в результате противоестественного отбора она оказывается завалена «человекомусором». Я не одобрял и не одобряю коменданта харьковского майдана поэта Сергея Жадана, который швырнул в огонь полевой печки книгу Кушнарева «100 шагов Харьковщиной». Литератору сжигать книги — самое гнусное дело. Но здесь хотя бы мы имеем пример деяния публичного, своего рода перфоманса. Измена же вокруг Кушнарева была подлой и ползучей. Он попал в кольцо шельмования, с ним сводили счеты, его пинали с высоких трибун и газетных страниц. Сколько раз, обращаясь от его имени к известным людям, тем, кто многим обязан именно ему, я слышал вежливый, но твердый отказ. «А, и этот тоже...» — задумчиво говорил Евгений Петрович и погружался в свои мысли. С трудом обретал он былую форму, превращался в прежнего сильного и уверенного в себе ЕПК. Опомнившись, возвращались соратники, выйдя из ступора, подтвердили свою верность настоящие друзья, зашевелились оставшиеся исполнители: Кушнарев начал создавать движение «Новая демократия».   Не могу не вспомнить очень приятный для меня случай. Если не ошибаюсь, то была учредительная конференция «Новой демократии» в Харьковском оперном театре. Вместе с Сережей Коротковым и Володей Миславским мы сидели в ложе для приглашенных, где-то в задних рядах. Председательствующему Кушнареву пришла записка: дескать, как мы защитим «Первую столицу» и Кеворкяна (а меня тогда выкинули со всех телеканалов, и я находился в отчаянном положении, информация о чем проскочила в СМИ). Кушнарев сказал, что поможем, защитим. А Костя Кеворкян — добавил он неожиданно — и сейчас находится в зале, поприветствуем его. Когда и как он меня углядел — ума не приложу. Зал встал и устроил мне овацию — первый и, наверное, последний раз в моей жизни (аплодисменты на похоронах не считаются). В этот, последний, как оказалось, период его жизни мы работали особенно тесно и встречались достаточно часто — и для традиционных интервью (все-таки за много лет я научился «его разговаривать»), и для решения текущих дел. Одним из них было создание украинско-российской телекомпании, которая могла бы вещать на оба государства, пропагандируя идеи мира и дружбы между нашими народами. Уже после смерти Евгения Кушнарева я узнал, что он предпринимал конкретные усилия для решения этого вопроса, и мне жаль, что наши планы так и остались на бумаге. Ехал, как сейчас помню, по улице Блюхера и разговаривал по телефону с Сережей Рахманиным, моим близким другом. Ему зачем-то был нужен ЕПК. В этот момент раздался второй звонок — мне сообщили, что Евгений Петрович тяжело ранен на охоте. Странное ощущение, что со вторым телефонным совпадением наше знакомство с ЕПК завершится навсегда. И сразу возникло чувство обреченности многого из того, что было связано с этим сильным человеком, ледоколом. Могучий корабль оказался уязвим, и это стало шоком — для друзей, для врагов. Осталась пустота, лакуна. На вопрос корреспондента «Кого хороните?» обычная женщина из огромной толпы, провожавшей ЕПК в последний путь, ответила: «Будущего Президента Украины». Я — снова с Игорем Байшей — стоял под зимним дождем на кладбище. Попрощаться в зале нам так и не довелось: какие-то внеочередные делегации, випы, руководители разных уровней... И мы поехали прорываться на кладбище. Где-то впереди маячил силуэт Арсена Авакова, в числе прочих швырнувшего свой последний ком кладбищенской грязи в свежую могилу. Грустно и пусто — так всегда завершается эпоха. Мы были ее очевидцами.
Якщо Ви виявили помилку у тексті — виділіть її курсором та натисніть "Ctrl + Enter". Дякуємо Вам за уважність та ввічливість.
Орфографическая ошибка в тексте:
Чтобы сообщить об ошибке автору, нажмите кнопку "Отправить сообщение об ошибке". Вы также можете отправить свой комментарий.